РЕБЕНКУ

23 марта в 10:45

Здравствуй, малыш!

Мы не виделись, страшно представить, 45 лет.  В твои годы такие люди представлялись мне дряхлыми стариками. Тебе не о чем было разговаривать с ними, а они далеко не всегда считали, что ты можешь понять их. Поэтому ты не хотел тратить на них свое время. Его было много, и потому особенно жалко было терять его. Легко тратить время, когда его не хватает. Ты просто не замечаешь этого, ты просто не замечаешь, как оно просачивается сквозь пальцы с изгрызенными заусенцами.

Помнишь пьяного матроса в Парке Горького с медалями на вылинявшей тельняшке? Помнишь? С бескозыркой на седой полулысой голове? Я сейчас именно в этом возрасте, малыш.  

Откуда у него в руках взялась эта книга, которую он подарил тебе? Неужели, он приготовил ее заранее, неужели он выбирал ее в  своем книжном шкафу и думал о том, что подарит ее какому-нибудь мальчику, которого встретит? Он был удивлен, что ты приехал из Ленинграда и, думаю, поэтому ему оказалось легче расстаться с ней. Мне кажется она была дорога ему.

Он даже пытался рассказать тебе, о чем эта книга, но ты был занят другим. Он больше разговаривал с бабушкой, пока ты разглядывал проходящих мимо нарядных детей, кто с воздушными шариками, кто без, но словно, владеющие языком без слов, вы понимали друг друга, обмениваясь взглядами, оставляя взрослых в покое, в потоке их бессмысленных разговоров и малозначащих слов.

Книга называлась «Алые паруса», и была она про мечту, надежду и веру. Боюсь, если бы я сказал тебе тогда, что надежду следует убивать первой, ты не понял бы меня, но это самая страшная истина, которую мне удалось постичь в твои 48 лет.

Знаешь, малыш, в твоей жизни будут времена, когда ты станешь запивать транквилизаторы вином. Только не спрашивай меня, пожалуйста, что это такое и зачем. Просто часто путь человека из детства в старость идет «от желания просыпаться навстречу каждому новому дню» к «желанию заснуть и забыться». Не спрашивай меня почему.

Спрашивай! Спрашивай! С чего бы это я не должен рассказать тебе во что превратился ты, во что превратил тебя я.

Помнишь лягушку на лугу, которую ты поймал? Какая холодная и скользкая она была, как извивалась, пытаясь вырваться из твоих рук, но ты держал ее крепко. Такая смешная, такая скользкая и холодная. Как она так живет, как прыгает? Куда? Зачем? Помнишь какая тонкая у нее была ножка, совсем слегка прикрытая мясом  и шершавой кожей. Но вот теперь я спрошу тебя. Зачем? Зачем, ты перегнул ее лапку и сломал ее? Она хрустнула, как высохшая веточка. Чего ты испугался, когда бросил ее и убежал домой и сидел, спрятавшись в углу, чтобы никто не видел твоих слез?

Я знаю, ты боялся, что тебя могут спросить отчего ты плачешь, а ты не сумеешь рассказать почему. Потому, что это выше твоих сил рассказать о том, что ты сделал! Я помню, я очень многое помню из твоей жизни, помнишь ли ты из моей? И насколько тебе должно быть страшно смотреть теперь оттуда на этого уставшего человека, который поступает так, как ты никогда бы не поступил.  Я помню, как ты побежал доставать бинт, как ты бежал в то место, где бросил лягушку и пытался найти ее для того, чтобы перевязать сломанную лапку.

Но ты не нашел ее. Не нашел. Я помню сколько лет тебе снился этот сон, как ты ищешь ее, я насколько раз плакал вместе с тобой и даже лет через двадцать после этого события. Но ты не нашел ее, ты не сумел ей помочь. Ты совершил действие, которое не смог исправить.

Таких будет много, малыш, много. Ты сделаешь многое, что невозможно будет исправить. Никогда. Есть поступки, которые не исправить никогда. Я помню, что ты не мог понять значения этого страшного слова, потому что оно означало окончание жизни как таковой. Жизнь не могла быть и продолжаться дальше без этого луга, без этих жужжащих насекомых, цветов, лягушки, уползшей вглубь травяного леса, без бабушки, мамы, тети, папы, неба, рыб в озере, грибов в лесу. Что значит никогда, когда вся жизнь впереди? Ты не заметишь, как она пролетит, малыш.

И я даже не думал, что найду эту фотографию, с которой ты смотришь на меня.

Мы прошли вживание в малыша и переживание в старике. Мой малыш гуляет по лугу, а старик сидит на берегу моря.

Малыш смотрит на меня и спрашивает: тебе действительно это надо? Старик наблюдает за мной и говорит: перестань заниматься хуйней! А где я, сошедший на станции 48 км (год) и блуждающий расширенными зрачками по сторонам? Пустынный полустанок в лесу. Просека насквозь. Пережевывающий темноту дождь.

Зачем здесь вообще нужна остановка? Туман заглушает лошадиный перестук поезда. Огни его еще видны сквозь влажную темноту, но они убегают во мрак, растворяясь вдали.

Я был уверен, что можно сойти на любой станции и вышел здесь. Я говорил, что на минутку, но ошибся. Здесь темно! Ветер шумит деревьями, опасливо шуршат шорохи за спиной.

Облегчает ситуацию то, что я уверен в том, что нагоню поезд, где в купе моя семья, моя жена, мои дети, звякающая в пустом стакане ложка, полупустая бутылка коньяка, чемоданы на верхней полке, пыльное одеяло и бессмысленная кутерьма фонарей за окном.

Но пока я один, в темноте, тишине, пустоте. Что она скрывает эта пустота? Тишина, темнота… Господи, где я? Зачем?

Мы говорим на языке Пелевина, Сорокина, Филипа Дика или Евангелия? Как важно найти свой язык! Выбрать его и следовать ему. Нас недавно учили, что мышление происходит в пространстве языка, и я продолжу искать его. 

Нас учили, что память управляема. Я хочу многое забыть, но не буду. Я не буду этого забывать. Забыть – значит предать малыша. И чем стану жить я, если предам его? Много ли осталось? Меня ждет дед на берегу моря. Он не менее ближе, чем малыш. Он с каждым днем становится ближе.

Дед на берегу моря! Мой внутренний ребенок!

Автор: Игорь Герцев